«Чемпионат» продолжает цикл материалов «Люди дела», в которых рассказывают о скрытых героях из разных видов спорта. Хватает таких и в автоспорте: в центре внимания обычно гонщик и руководитель команды, в Формуле-1 ещё могут обсудить механиков на пит-стопе или стратегов, а что же до всех остальных? И вот сегодня о своей работе расскажет знаменитый ветеран команды «КАМАЗ-мастер» Наиль Багаветдинов. Вместе с пилотом Виктором Московских и штурманом Анатолием Кузьминым он принёс камазовцам первую победу на «Дакаре» 30 лет назад — в 1996 году.
Как попал в гонки и оказался в кабине
До того как войти в гоночную команду, я уже 10 лет занимался в Научно-техническом центре «КАМАЗа» испытаниями автомобилей — полноприводных КАМАЗ-4310, от двухосников до четырёхосников. А перед тем как стать испытателем, работал в цехе экспериментальной техники — там, где создаются новые образцы. Параллельно у нас в управлении главного конструктора была команда, которая занималась багги, вот они были спортсменами. Нам было, конечно, интересно — душа загорелась. И тут в 1991 году поступило приглашение на подготовку автомобилей и участие в обеспечении марафона «Париж–Москва–Пекин». После этого меня с коллегами уже пригласили в команду.
Если вспомнить мой первый выезд на гонки, конечно, было интересно. Тогда не существовало никакой особой подготовки механиков. Я должен был у Виктора Московских трудиться ночным механиком — это механик, который работает по ночам для подготовки машины к следующему гоночному дню. А Московских взял и предложил мне сесть в кабину!
Тебе предлагают сесть в грузовик, чтобы уже завтра-послезавтра ехать на гонки, а ничего не готово! Сиденье ты под себя не подготовил: оно не отрегулировано ни под ноги, ни под тело. Шлем на два размера больше, нет никакого переговорного устройства в машине… В итоге получился запоминающийся первый выезд: на финише из-за большого шлема лоб стирался до крови!
Сомнений, садиться или не садиться в гоночную машину, вообще не было! Была задача, которую надо было выполнять. И никакой физической подготовкой никто не занимался: никого не проверяли, может вообще этот человек вынести такие нагрузки или нет. Здоровья, дай бог, нам всегда хватало.
В гонках машина испытывает максимальные нагрузки, ежедневно проезжая по 600-800 км, а ведь были допы и по 1000 км! Сейчас люди вообще не понимают, что это такое — 1000 км проехать в спортивном режиме за один день! Это огромные нагрузки и для автомобиля, даже подготовленного, и для людей.
Тогда не было никакого понимания, насколько важна физическая подготовка для всех членов команды. Сейчас команда уделяет этому огромное внимание — все экипажи активно занимаются спортом, без этого никак.
Как выглядела работа с техникой на базе
В те времена практически не было необходимости добывать какие-то зарубежные компоненты. Честно говоря, закупали больше инструментов — хороших тогда не хватало. В автомобильной федерации всегда был регламент, по которому создавался спортивный автомобиль. Первые гоночные грузовики на 70-80% были стандартными: взяли с конвейера трёхосный грузовик, чуть-чуть подготовили его – и на старт. Понятно, что основная часть доработок связана с безопасностью, без чего вообще не допустят на соревнования.
Виктор Московских у нас прогрессивный был, следил за тем, что делают конкуренты. Видел, что они быстрее нас, оценивал их технику и, естественно, делал выводы. Необычная форма кузова, какие-то ещё технические решения были полностью нашими — всё силами команды создано.
В те времена вообще могло быть так, что три одинаковых внешне автомобиля внутри очень сильно отличались. Конечно, от концепции одинаковых двигателей, подвески и ключевых узлов мы никогда не отходили, однако каждый пилот волен был воплощать в своей машине то видение, которое у него есть.
Вообще, полноценной подготовки, тогда как таковой не существовало. Да, пилоты и штурманы как-то готовились, машину под себя дорабатывали, но, честно говоря, тогда особо и времени-то не было на это дело. Это когда первый раз прокатишься, начинаешь понимать, что надо найти время и всё под себя сделать. С опытом понимание приходит. У меня до сих пор правая рука вот так висит (показывает согнутую в локте руку, поднятую над плечом), потому что в кабине ручка была над окном, и целый день ты сидел и за неё держался. До сих пор о себе напоминает!
Как строилась работа перед «Дакаром» и на гонке
С соперниками никогда плохих отношений не было – ни тогда, ни сейчас. Сложности появляются, когда возникают какие-то спорные моменты. А так чего нам делить? Мы всегда общались и разговаривали друг с другом, всегда были отличные отношения, однако иногда случаются очень острые ситуации, когда начинают друг на друга протесты писать. Но это нюансы, которые и в жизни есть, не говоря уже о футболе или других видах спорта. Что-то где-то кому-то не понравилось.
На «Дакаре» мы сначала проигрывали. В то время лидеры вообще не видели в нас конкурентов. По-русски название марки пишется КАМАЗ, а для иностранцев это выглядело как КАМА-3. На границе мы как-то слышали, как поляки говорили: «Приехала спортивная команда на КАМА-3!» На нас просто не обращали внимания. Когда появился КАМАЗ-49252 и мы начали стабильно быть конкурентоспособными, то все уже поняли, что мы что-то можем.
Когда научились выигрывать, то почувствовали на себе санкции. Тогда это слово не было таким модным, понятия вообще такого в привычном нам смысле не существовало, но мы на себе всё ощутили.
Бывало, нам за неделю могли сказать, что вот по требованиям у автомобиля рама, надставка там какая-то, должна быть ниже на 50 см или двигатель должен быть куда-то сдвинут на 40-50 мм или даже см. И когда тебе за две-три недели до выезда в машине надо сдвинуть двигатель или поменять надстройку — это уже интересно! Такие нам фокусы устраивали в то время…
Но мы с пониманием к этому относились, потому что была общая цель для всей команды. Мы под руководством Семёна Семёновича Якубова все работали как единое целое — ну что ж, значит, бессонные ночи на базе для подготовки машины!
Бывало такое, что прихожу домой часа в три ночи — а завтра уже на гонки выезжать! — собираю вещи, сажусь на стул и говорю жене: «Через 15 минут меня разбудишь!» Она будит, собираюсь и ухожу. Мы работали днём и ночью, всё действительно было добыто кровью и потом.
В те годы машину на «Дакаре» обслуживали механик из экипажа и ночной механик из команды. Вдвоём. Ну, был ещё моторист, который работал со всеми машинами в команде. Никого больше. Получалось так, что ты приезжаешь с допа, обязательно ставишь ровно и красиво свою палатку, чтобы на бивуаке было красиво. И никого не волнует, что ты вообще мог в эту палатку не попасть больше, потому что всю ночь работал — потом утром обратно её собираешь, кладёшь в машину и уезжаешь. А так — финишировал, приехал в лагерь, вылез из кабины, надел комбез и нырнул под машину до утра. Если тебе повезло, мог успеть позавтракать.
Как добирались до старта «Дакара»
На гонки ехали всегда своим ходом. Если «Дакар», то надо было добраться до Финляндии, чтобы там погрузить грузовики на паром. Но сначала надо было доехать до Казани. Это после бессонных ночей, зимой — ну, дорога занимала от Набережных Челнов до Казани часов шесть-восемь, потому что какие-то проблемы возникали, дефекты устраняли. Не было тогда Тарловки, где сейчас тестируют грузовики гоночные — никаких у нас тестов не было, потому что времени на них не оставалось. Собрал машину, вещи свои забросил и поехал — бывало, что на выезде с базы маляры нам бампера докрашивали. Интересное время было!
Когда успехов стали добиваться, уже в Москве на Красной площади нас торжественно провожали. Оттуда ехали в Санкт-Петербург, дальше на Выборг и в Финляндию, где на пароме до Германии шли. Из Германии, опять же, своим ходом по всей Европе до Франции.
Из Клермон-Феррана мы 200 км ехали до Парижа, где обычно старт давали. Потом через Францию по Испании, а там паромом в Африку – и уже гонка до Дакара. Обратно паромом машины возвращали в Марсель, и оттуда снова своим ходом возвращались в Набережные Челны. На всё уходило, наверное, больше 45 дней. Нас тогда выезжало человек 20 — все понимали, какая ответственность, никто не расслаблялся, пока на базу не вернёмся.
Тогда никаких навигаторов не было, ездили по картам. А в первый мой выезд в 1991 году, когда мы поехали на «мётлах» (машинах, эвакуирующих со спецучастков сломанную гоночную технику. — Прим. «Чемпионата») обслуживать ралли «Париж–Москва–Пекин», нам надо было как-то добраться до Клермон-Феррана. И Фирдаус Кабиров на бумажке просто написал номер дороги, потом на какую надо съехать – и так далее. Никакой карты, просто по бумажке! И ничего, доехали — нас тогда машин 15 было. Никаких телефонов, никаких навигаторов.
У меня талантов к иностранным языкам нет, а у кого-то они есть, так что не пропадали. Половину объясняли словами, половину — жестами. Все же люди, всегда можно найти общий язык. И вообще, жить захочешь — научишься объясняться с иностранцами, не зная языка. Особой сложности для нас никогда в этом не было.
Главные воспоминания в роли механика гоночного экипажа
Самое яркое впечатление из гоночной карьеры, конечно, тот первый «Дакар», который мы выиграли. С сиденьем не по размеру, со шлемом, который болтался, но мы это сделали! Это сейчас пилоты подбирают шлемы, экипировку, потому что понимают, что от этого здоровье зависит, а тогда: есть шлем – и ладно, какой у него размер – это никого и не интересует.
Когда мы выиграли «Дакар» в 1996 году – если посмотреть документальные кадры, то можно увидеть заклеенное скотчем лобовое стекло. У нас к тому моменту стёкла закончились запасные, а ехать надо. Заклеили скотчем. А спецучасток очень скоростной, никаких ограничений в 140 км/ч тогда не было. Ну, валим, пардон, 180 км/ч почти — ладно, будем говорить поскромнее, где-то 170 км/ч. А стекло в трещинах. Оно хоть и заклеено, но на скорости начинает изгибаться внутрь кабины — ощущение, скажу я, полный… Зато вентиляция!
В Казахстане как-то на гонке с Виктором Московских и Анатолием Кузьминым едем по легенде и видим, что трасса с левой стороны делает такой полукруг. А легенда потом идёт прямо — похоже, что можно срезать. Ну и пилот со штурманом принимают решение резать, так что едем уже не по легенде, где все опасные места прописаны. И на скорости где-то в 120 км/ч улетаем в воронку из-под бомбы! Ну, мне так показалось, потому что форма характерная, да и вообще, мы по какому-то полигону ехали.
Вороночка такая хорошая, что у нас передний мост оказался посередине автомобиля — вырвало вообще всё! Как ни странно, мы просто дождались другой машины, которая нам его выдернула на место, мы всё починили и доехали. Правда, в лимит времени уже не укладывались, потому что слишком долго чинились.
Никаких разборок в экипаже не устраивали — понятно было, что все хотели сделать как лучше. Спортивный момент. Или рискуешь, или не рискуешь. Сейчас с этим сложнее — отслеживается каждый шаг, срезать так, чтобы отыграть серьёзно, уже очень-очень непросто.
Зачастую мы делали такие вещи, которые просто невозможно было представить. У нас на допе как-то вышла из строя прокладка головки блока двигателя — из части кузова прокладку вырезали и поставили. Представляете, каким надо быть специалистом, чтобы это сделать? А в сложной ситуации ты таким специалистом становишься. Просто потому, что ты в Африке — не современной, где заправки есть или сервисы, а такой, где стартовал из ниоткуда и едешь в никуда, где на 400 км в одну сторону и на 500 км в другую – ни одной живой души нет, только пески. Связи нет, можешь только на себя рассчитывать.
По командной тактике в то время работали, почти как сейчас. Если было понятно, что один экипаж идёт на победу, его машину максимально разгружали, а запчасти перекладывали в другие. В принципе, с самого старта был грузовик, который вёз максимальный запас деталей, однако по ходу гонки он мог меняться. Мы с собой брали запчасти из числа тех, что может сломаться. Сломаться, правда, могло всё, но всю машину целиком с собой не возьмёшь, поэтому выбирали.
Современные грузовики хоть и стали мощнее, однако при этом все электронные. Если сравнивать КАМАЗ-49252 и КАМАЗ-435091, то это как ГАЗ-51 и «Порше» какой-нибудь. Там даже по кабине всё понятно: у современной машины кругом компьютеры, а раньше — четыре провода в шесть рядов. Ничего сложного: если что-то случится, то можно починить машину своими силами.
Как сейчас строится работа внутри команды
В какой-то момент настало время, когда пришли молодые ребята и надо было, чтобы они тоже стали выезжать. Если будешь сидеть бесконечно в кабине, чему они научатся? Им-то ведь тоже надо всё узнавать на собственном опыте, следующее поколение специалистов растёт и должно быть готово. Нет ничего страшного в том, чтобы передать место в спортивном экипаже кому-то другому — это смена поколений.
Естественно, в «КАМАЗ-мастер» все экипажи сами занимаются своими автомобилями. Все наши пилоты — выходцы из картинга, они своими руками всё собирают, поэтому знают каждую деталь, а не только как ездить.
В ралли-рейдах ты в принципе не имеешь права не знать машину. Что там механики, если даже пилоты обучаются замене того, этого — есть система подготовки, тренировки, чтобы за отведённое время успеть заменить что-то. Например, колесо. И перед каждой гонкой, даже если это слаженный экипаж, обязательно тренируются, чтобы вспомнить, кто какую операцию делает. У нас все специалисты с золотыми руками.
Я после того, как завершил спортивную карьеру, лет 15 вообще не садился в кабину грузовика гоночного. А потом Андрей Каргинов меня всё-таки соблазнил — давай, говорит, прокачу! Это было очень трудно — огромная разница между машинами. Зато увидел условия работы нынешних экипажей.
У нас есть замечательные традиции, и новое поколение сейчас их продолжает. Дай бог ребятам здоровья и чтобы всё хорошо было.
Источник: www.championat.com

Комментарии